Мама ворчливо шаркала лапками по тропинке и шаталась к норке, таща за собой полный мешок желудей. Жёлуди звякали в мешке каждый шаг, и она всё хрипело вздыхала. Мами замер у входа, увидев, как мама опустилась на скамеечку у очага, плечи медленно сползли вниз.
Мама ворчливо шаркала лапками по тропинке и шаталась к норке, таща за собой полный мешок желудей. Жёлуди звякали в мешке каждый шаг, и она всё хрипело вздыхала. Мами замер у входа, увидев, как мама опустилась на скамеечку у очага, плечи медленно сползли вниз.
Мами выбежал наружу и принялся собирать самые длинные кленовые листья — желтые, багряные, медовые — раскладывая их аккуратно на лапках. Листья всё время улепетывали от него в сторону, подхваченные сквозным ветерком, пока он не поймал их за черешки и не привязал берестой.
Мами выбежал наружу и принялся собирать самые длинные кленовые листья — желтые, багряные, медовые — раскладывая их аккуратно на лапках. Листья всё время улепетывали от него в сторону, подхваченные сквозным ветерком, пока он не поймал их за черешки и не привязал берестой.
Когда букет был готов, Мами осторожно подошёл к маме и положил листья ей на колени. Пахучий, шелестящий букет лежал тихо, а на мамином лице всё ещё не было улыбки — лишь усталые глаза смотрели вниз.
Когда букет был готов, Мами осторожно подошёл к маме и положил листья ей на колени. Пахучий, шелестящий букет лежал тихо, а на мамином лице всё ещё не было улыбки — лишь усталые глаза смотрели вниз.
Вдруг один лист начал медленно кружиться сам по себе, как маленький вертолётик, затем другой, и все листья поднялись в тёплом воздухе норки, освещая её золотым светом. Мама подняла голову, рот приоткрылся, и она рассмеялась — громко, по-настоящему, так что очаг будто вспыхнул ярче.
Вдруг один лист начал медленно кружиться сам по себе, как маленький вертолётик, затем другой, и все листья поднялись в тёплом воздухе норки, освещая её золотым светом. Мама подняла голову, рот приоткрылся, и она рассмеялась — громко, по-настоящему, так что очаг будто вспыхнул ярче.
Вдруг один лист начал медленно кружиться сам по себе, как маленький вертолётик, затем другой, и все листья поднялись в тёплом воздухе норки, освещая её золотым светом. Мама подняла голову, рот приоткрылся, и она рассмеялась — громко, по-настоящему, так что очаг будто вспыхнул ярче.
Мама обняла Мами, зажав его между руками, пахнущими осенью и дымком. Они сидели так до самого вечера, и листья тихо шелестели на прилавке, напоминая, что любовь можно положить в ладони.
