Азим и Азам перебрасывали деревянного воробья через запутавшуюся в хвойных ветках нитку. Нитка трещала о сухую кору, как проволочка. Воробей выскользнул из кармана и с лязгом влетел в высокую траву за кромкой леса. Мальчики замерли. Через щель в стволах поле лежало чёрное, а воробей блеснул на дальней стороне, как упущенная монетка.
Они стояли смирно — только нитка всё ещё дребезжала о низкую ветку, тонкая и злая, как проволочка. Меж стволами простиралось тёмное, плоское поле, и серебряная точка воробья маячила где-то в черноте. Азам подумал: «Если моргну — не найду обратно». Пальцы у обоих уже посинели от ночного сквозняка.
Они прижались животом к холодному грунту у самой кромки поля и поползли, один за другим. Кончики пальцев тыкали во влажную траву, высматривая следующий кусочек лунного света. Азам сжимал в кулаке подол братиной рубашки. Трава была мокрая, лоб залипал от росы, а свет между стеблями всё сгущался.
Азам тянул за подол рубашки, когда лунный клочок снова таял прямо перед носом. — Если ты остановишься, я остановлюсь, — прошипел он в спину брата. Азим не обернулся. Только пальцы у него на мокрой траве легли сильнее, и оба поползли дальше, в узкий, всё темнее становящийся коридор стеблей.
Месяц соскользнул за плотное серое облако, и всё поле провалилось в сплошную, глухую черноту. Ни одного блика, ни серебристой грани на стеблях — просто густая, тяжёлая ночь. Трава слилась в единую тень. Одна секунда абсолютной тишины — и облако прорезалось, и каждая капля росы вспыхнула лунным серебром.
И всё поле вспыхнуло — десять тысяч крохотных, медленно моргающих звёзд легли на каждую травинку, на каждый стебель. Оба мальчика перестали ползти. Рты их распахнулись, и в густом серебристом поле слышно было только их собственное тяжёлое, прерывистое дыхание. Азим широко улыбнулся — свет росы дрогнул в его тёмных глазах.
«Звёзды на земле», — сказал Азим, и оба рассмеялись шёпотом, глядя друг на друга в свете росы. Потом поползли дальше — медленнее теперь, считая огоньки под коленями: один, два, три… где-то на сороковом счёте цифры сбились. Травяные звёзды моргали под ладонями, тихие и холодные, как мелкая монетка на дне пустого стакана.
Клеверная полянка была вот здесь — и на ней, среди розовых сердечек, лежал воробей. Они метнулись одновременно, ладони легли друг на друга, пальцы переплелись в один ком. Деревянная птица выдернулась из травы разом — клеверные лепестки прилипли к пальцам, липкие, ещё зелёные. Воробей был ледяной от длинной ночной прохлады.
Они держали его вдвоём — ладони перекрывали друг друга, щёки почти трогали деревянное брюшко. Азим не отпускал. Азам тоже не отпускал. Лепестки клевера торчали из-под пальцев, как зелёные нитки. Воробей был холодным и тяжёлым, и ни один не сказал: «Отпусти». Просто стояли и дышали в один такт.
На кухонном столе воробей стоял сам — один палец Азима держал его в балансе, крохотный и твёрдый. Лунный свет из окна лег на дерево, такой же бледно-серебристый, как роса в поле. Оба сидели по бокам, локтями на столешнице, подбородки почти на брюшке птицы. Тишина. Только часы тикали в углу.