Айлин поднимает лицо. Луна стекает — серебро сочится по куполу, как молоко из наклонной чашки. К вечеру остаётся серая пустая тарелка. Деревня моргает: окна гаснут одно за другим. Тик. Тик. Тишина.
Горит только синяя печь за спиной. Айлин поджимает шаль до подбородка, затягивает кушак потуже. Ботинки стучат по каменной мостовой. Стук. Стук. Стук. Потом — крадущаяся темнота. И она уже в ней.
Хвоя бьёт по лицу. Ветки ловят шаль мокрым, рваным щёлком — тпру, тпру — и отрывают. Под ботинками трескается, как чёрствый хлеб. Шаг. Простой. Скрип. Сухой стук.
Ветер проскочил в дупло. Гудит. Низко, тягостно — ровно как пауза между её шагами. — Я не разворачиваюсь. — Скрипучие деревья хихикают. Громче. Совсем громче.
На коленях. Лёд трещинистый, как старая чашка. Под ним — золотая нитка, заплётом в паутине сосулек. Пульс. Пульс. Слабый, как спичка перед тем как загасить. Сосулки динь-динь с каждым порывом.
Она поёт. Тихо-тихо. Казахская, медленная. Ни на голос громче тиканья сосулек. Золотая нить тянется, разматывается, прокручивается вокруг голоса, как тёплый шарф. Озеро вспыхивает плоским золотом. На одно дыхание.
Луч — вверх! Стреляет в небо. Сосулки лопаются, рассыпаются кольцом стёкла: звен-звен-звен. И замирают. На плечах. Тиара из мелких стеклянных колокольчиков. Ловит последний отблеск.
Длинный путь. Хвойник теперь серебрится и молчит. Тиара щёлкает на висках при каждом шаге. Свет. Тихий. Серебристый.
Деревня шевелится. Собаки подняли морды. Окно приоткрылось на щёлку. Наверху — луна. Круглая. Полная. Гудит, как чайник перед свистком.
Айлин сбрасывает обледенелые ботинки у порога. Хлоп. Хлоп. Смотрит. Свет заполняет склон — окно. Окно. Окно. Деревня снова горит.
